Интервью с фотографом Юрием Козыревым в журнале "Большой город".


"Главный русский военный фотограф Юрий Козырев и одна из создательниц Фонда развития фотожурналистики Ирина Меглинская поговорили о том, что такое фотограф на войне, есть ли у него позиция, совесть и душа"

Текст: Ирина Меглинская

фотография: Кирилл Лагутко/«Русский репортер»

— 27 июня на фабрике «Красный Октябрь» откроется выставка World Press Photo 2009, где вы получили первый приз за портрет. Это портрет иракской женщины, у которой пропал муж, и она все время ездила в морг на автобусе проверять, не нашли ли его, а теперь у нее кончились деньги на автобус, потому что у нее нет работы и пятеро детей. Вы про себя говорите, что вы всегда там, где новости. Там, где новости, — это что: снять горячее, получить деньги? Или все—таки у вас есть такой внутренний гражданский голос — «не могу этого не делать»?

— Если я скажу, что это миссия, я буду вторичен, потому что это уже сказал фотограф Джеймс Нахтвей. Но он имеет на это полное право, потому что он доказал своей жизнью. Он действительно посвятил этому жизнь — быть там, где тяжко, чтобы пытаться это как—то рассказать.

— Я еще про адреналин спрошу.

— Адреналин — это в экстремальном туризме. У нас бывает страшно, бывает невыносимо, то есть жуть. Беслан вспомните — невозможно же к этому быть готовым. И для меня сейчас все понятнее становится, я перестал искать красивые кадры, я занимаюсь очень простой съемкой, я просто констатирую факт.


— А как же: лучик упал?

— Мне насрать на все эти лучики, давно. И приседать, ложиться на солнце, против солнца — это все ерунда.

Статья здесь

Ли Миллер, родилась в 1907 в Америке, начала свою карьеру в качестве фотомодели, затем стала фотографировать сама и открыла собственную фотостудию, где занималась в основном модельной съемкой и съемкой портретов.
В 1944 году отправилась фотографировать войну, и, как пишут ее биографы, оказалась единственной женщиной - военным фотокорреспондентом на всем протяжении только-только открытого Второго фронта. Снимала высадку союзников, осаду Сен-Мало, освобождение Парижа, встречу американских и советских войск в Торгау, освобождение лагерей Бухенвальд и Дахау. "Я заклинаю вас поверить мне: это правда", - писала Ли Миллер редактору английского журнала Vogue, комментируя свои фотографии из Дахау.
После войны Миллер снимала для Vogue еще пару лет, стала одним из первых членов фотоагенства Магнум, но воспоминания о войне не давали ей покоя, и до своей смерти в 1977 Миллр больше не брала в руки камеру.

Архив ее фотографий: http://www.leemiller.co.uk



( продолжение под катом )

Короткоментражный фильм, в тему этого журнала - о фотографии и войне. Хорошо ли, плохо снят, есть ли косяки в этом фильме - не столь важно. Сама тема работы фотографа на войне, и его роль - снимает ли фотограф историю, или создает ее сам - тема интересная, хорошо, что о ней сделали эту короткометражку.

"Сталинград, 1942 год" - одна из наиболее известных фотографий Галины Санько, ее можно увидеть практически во всех фотоальбомах на военно-исторических сайтах. Этот снимок вообще мало похож на снимок советского фотографа - в нем больше человеческого отношения к войне, нежели чем советской пропаганды.


( еще фотографии )

Вопрос, насколько допустимо вмешательство автора в репортажную фотографию, с появлением Фотошопа актуален как никогда. Современное мнение таково - если речь идет о документальной фотографии, то это недопустимо. Сейчас за добавленные в Фотошопе облака на небе или клонирование дыма от взрывов стоит фотографам как минимум непринятия такой фотографии, как максимум же - скандала в профессиональной среде и лишения работы.
Недавно на примере моего поста "Советская деревня глазами немецких солдат" обсуждали возможность пропаганды с использованием фотографии. Вердикт, вынесенный большинством комментаторов, таков - "мы видим Гебельсовскую пропаганду, и точка. Такого на самом деле не было. На самом деле было так, как на фотографиях Халдея и Бальтерманца".
Ниже - фотографии тех самых Халдея и Бальтерманца. Первый вариант - то, какими мы эти фотографии привыкли видеть. Второй вариант - скан с авторских негативов.
Опять же, коллаж из двух-трех негативов - это ни плохо, ни хорошо. Да, после впечатывания мрачного неба фотографии выглядят более драматичными, они производят большее впечатление на зрителя. Так видит автор.
Но стоит постоянно иметь в виду, что в момент съемки не было ни этого неба, ни танков, ни взрывов, ни самолетов...

Евгений Халдей. "Берлин. Разрушенное здание Рейхстага"
Фотография, где неестественность и танка в этом кадре, и пролетающих самолетов все же бросается в глаза.





( еще пара примеров )

Сталинград 1942г.
( фотографии )

Евгений Халдей: "Я давно размышлял над тем, как поставить свою «точку» в затянувшейся войне: что может быть значительнее – знамя победы над поверженным врагом!.. К концу войны я уже не возвращался из командировок без снимков со знаменами над освобожденными или взятыми городами. Флаги над Новороссийском, над Керчью, над Севастополем, которые освободили ровно за год до Победы, – пожалуй, более других дороги мне. И такой случай представился, - рассказывает Халдей. - Едва я вернулся в Москву из Вены, как редакция Фотохроники ТАСС приказала следующим же утром лететь в Берлин.

Приказ есть приказ, и я начал быстренько собираться: понимал, что Берлин – это окончание войны. Мой дальний родственник, портной Израиль Кишицер, у которого я жил в Леонтьевском переулке, помог мне сшить три флага, раскроив красные месткомовские скатерти, которые мне «подарил» ТАССовский завхоз Гриша Любинский. Звезду, серп и молот я собственноручно вырезал из белого материала... К утру все три флага были готовы. Я помчался на аэродром и улетел в Берлин..."
( дальше )

Советские фотокорреспонденты на фронте
( фотографии )

«У наших фотокорреспондентов в годы войны не было аппаратуры с телеобъективами, позволяющими издали снимать поле боя. Таких объективов тогда просто не существовало. Другой возможности сделать снимок, кроме как самому находиться в эпицентре события, не было. Пишущий журналист мог побеседовать с бойцами в окопе, траншее, штабе, наконец. Фотографирующему удаляться от объекта съемки далее чем на 30–35 метров нельзя, иначе изображение будет расплывчатым, нечетким. Поэтому для того чтобы сделать тот или иной снимок на передовой, от него часто требовалось немалое мужество. Порой даже выбрать другую, более выгодную точку для съемки было нельзя, потому что это невозможно по обстоятельствам боя».
Статья из журнала "Foto&Video" о фотокамерах, применявшихся в во время Великой Отечественной войны советскими фотокорреспондентами.

В 1942 году полкового связиста вермахта Асмуса Реммера отправили в Россию - фотографировать немецкие могилы для облегчения поисков родственникам погибших. Однако их оказалось так много, что заснять все захоронения уже не представлялось возможным. Солдата-фотографа откомандировали во Францию, где в американском плену и закончился его военный поход. Реммер не принимал участия в боевых действиях, поэтому остался жив и сохранил весь отснятый материал.

В своем дневнике Асмус Реммер так описывает свою первую встречу с Россией: «Нас высадили на вокзале в Павлиново (Калужская область) в кировском лесу недалеко от Москвы. Мы сделали длинный ночной переход, прежде чем перед восходом солнца увидели первую русскую деревню. Засыпанные снегом дома возникли неожиданно. Из печных труб в розовое утреннее небо поднимался дым. Русская женщина набирала воду из колодца. У меня возникло ощущение, словно я читаю Библию, и я воскликнул: «И здесь мы ведем войну?». В этот момент мне стало плохо и мои товарищи внесли меня в избу. Очнувшись, увидел стоявшую передо мной на коленях русскую девушку, которая поила меня с чайной ложечки горячим молоком с медом. Я сказал ей: «Я мог убить твоего мужа, а ты беспокоишься обо мне».

Когда мы проходили через другие русские деревни, мне тем более стало ясно, что было бы правильно как можно быстрее заключить с русскими мир. На сделанных мной фотографиях видно, что русские не обращали внимания на мою военную форму и относились ко мне скорее по-дружески!

В поисках интересных сюжетов я прошел гораздо больше, чем мои товарищи. Опередив нашу колонну, я сделал фотографию длинной вереницы конных повозок среди живописных деревьев. Она называется «Как в 1812 году». Мы прошли более 1000 километров вглубь российской империи, и все это время меня не оставляла мысль, в каком же состоянии мы оставим эту страну, когда будем покидать ее …»

Вся съемка - 1942-1943 гг, Калужская область.

( фотографии )